Меж тем длинная улица Груецкая опустела и затихла. Загрохочет крестьянская телега, проедет военный грузовик, и снова — мертвая тишина безлюдья. В этом районе города, на Охоте, жизнь еще не пробудилась. Временами со стороны пустырей задувал ветер, и тогда меж руин вздымалась густая, серо-желтая пыль. В этой темной мгле кружили белые перья, колыхались обгорелые клочья бумаги. Охота, куда ни кинешь взгляд, разрушена и сожжена была до основания. Пожарища чернели по обе стороны улицы, а над ними простиралось весеннее, нежно-голубое небо. Между погнутыми фонарями свисали клубки трамвайных проводов, на разбитых тротуарах потрескивало стекло.

На средине Груецкой пана Адама настигла вдруг режущая боль в желудке. Уже не первый день донимали его такого рода острые, хотя и короткие боли. Скорчась, с посеревшим лицом, он едва дотащился до ближайшей подворотни. Как и повсюду здесь, пустоту ее обрамляли обгоревшие стены. Подворотня была мрачная, сплошь в обломках, но дальше, за нею, светлел дворик.

— Сел бы ты лучше во дворе, — посоветовала пани Гелена.

Гродзицкий усилием воли заставил себя пройти еще несколько шагов. Едва оказавшись во дворе, он бессильно опустился вместе с рюкзаком на ближайшую груду кирпича. Свесил голову, закрыл глаза, застыл.

Пани Гелена немного постояла возле него, потом тоже села. В платке, покрывавшем голову, в черном, насквозь пропыленном пальто с потертым меховым воротником, в парусиновых, сильно разношенных, стоптанных туфлях и с узлом на спине, она выглядела много старше своих лет. Из-под платка выбились седые пряди. Она машинально поправила их, сунула под платок.

Двор был затишный. Меж развалин кое-где зеленела свежая трава. На обгорелых стенах ярко горел закат. С громким криком носились в воздухе ласточки.

Гродзицкий сидел молча, сгорбленный, недвижный. И, сжав губы, тяжело дышал. Видно, мучился.

— Поздно уже, — сказала чуть погодя пани Гелена. — Очень больно?