— Мария!

Голос ее громким эхом откликнулся в пустоте. Но никто не ответил. Она хотела уж было повернуть обратно, когда в глубине квартиры скрипнули двери и тусклый свет рассеял темноту. В пламени свечи вырисовался силуэт низенькой полной женщины.

— Мария! — крикнула пани Гелена. — Это я.

Мария жила в одной комнате, единственной уцелевшей в их квартире. Раньше здесь помещался кабинет ее мужа, врача, он эмигрировал из Польши в самом начале войны, а позже погиб во Франции. Комната была просторная, с двумя большими окнами, их искореженные, без стекол рамы отворялись прямо в густеющую на дворе ночь. У испещренных трещинами стен, под потолком, отяжелевшим от густых потеков, обозначились в слабом свете свечи контуры мебели, некогда служившей профессии доктора Ольшевского, а ныне предназначенной совсем для других целей. У стены темнел пузатый застекленный книжный шкаф; вместо книжек, сваленных в самый низ, его заполняли самые различные предметы: кое-какая одежда, искалеченные фарфоровые фигурки, электропылесос: все, что случайно уцелело от благоустроенного некогда дома. Огромный письменный стол наискось перерезал обширное пространство комнаты, на нем стояли кастрюли, стаканы и тарелки, а сбоку, на деревянной дощечке, спиртовка — здесь была кухня. В углу комнаты, за сломанной ширмой, стояла на табуретке большая лохань, в ней мокло белье. Было тут еще несколько стульев, глубокое кожаное кресло, громоздкие сундуки у стены, ближе к окну — кушетка, покрытая цветным покрывалом, а на полу — сложенные горкой матрасы.

На этих матрасах, вызволенных, как оказалось, вместе с другими вещами из-под завалов, Мария решила не мешкая уложить Гродзицкого. На них, утверждала она, ему будет удобнее, чем на кушетке.

— Одна только видимость эта кушетка, — говорила Мария, проворно двигаясь по комнате. — Вы только гляньте!…

Она сдернула покрывало, и тут обнаружилось, что обивка на кушетке лопнула поперек, обнажив погнутые пружины.