— Мы с тобой карапузики, сынок. Крохотные фигурки из конструктора "Лего", которые пытаются доползти из Арендала до Афин на своём старом "фиате". Назло всем! А далеко за пределами нашей горошины — я имею в виду ту горошину, на которой мы живём, — находятся миллиарды галактик. Каждая из них состоит из многих сотен миллиардов звёзд. И Бог знает какого количества планет!

Он стряхнул с сигареты пепел и продолжал:

— Не думаю, сынок, что в космосе мы одни, но кто знает. Космос кишит жизнью. К сожалению, мы никогда не узнаем, есть ли в нём люди, кроме нас. Галактики подобны пустынным островам, между которыми нет пароходного сообщения.

О папашке можно сказать что угодно, но я никогда не замечал, чтобы с ним было скучно беседовать. Он не ограничивается своим ремеслом смазчика. Будь на то моя воля, он бы уже давно получал от государства жалованье как философ. Он сам сказал мне однажды что-то в этом роде. У нас есть много разных департаментов, сказал он. Но нет департамента философии. Даже большие страны считают, что вполне могут обойтись без него.

С такой наследственностью я иногда пробую принимать участие в философских беседах, которые папашка ведёт, когда не говорит о маме.

— Хотя космос и огромен, это ещё не означает, что наша планета — горошина, — сказал я ему.

Он пожал плечами, бросил окурок на землю и закурил новую сигарету. Вообще-то, когда он размышлял о жизни и звёздах, его обычно мало интересовало мнение других людей. Для этого он слишком хорошо знал, что думает он сам. Вместо ответа он сказал:

— Откуда же тогда, чёрт подери, мы взялись, Ханс Томас? Ты когда-нибудь задумывался об этом?

Конечно задумывался, и не раз, но я знал, что он, собственно, не ждёт от меня никакого ответа.

Поэтому я позволил ему развивать дальше свою мысль. Мы с папашкой так хорошо знаем друг друга, что я уже давно понял, когда лучше промолчать.