Они начинались всегда с того, что папашка докладывал мне, о чём он думал, пока вёл машину, а я читал про утёнка Дональда или на заднем сиденье раскладывал пасьянс. Как правило, его рассказ так или иначе был связан с мамой. В противном случае он рассказывал о всякой всячине, которой занимался ещё до моего рождения.

С тех пор как папашка, проплавав много лет на море, сошёл на берег, его больше всего интересовали роботы. Может, в них и нет ничего особенно интересного, но папашку это не остановило. Он не сомневался, что однажды наука создаст искусственного человека.

Он имел в виду не этих дурацких железных роботов, мигающих красными и зелёными лампочками и говорящих глухими голосами. Нет, конечно, папашка верил, что в один прекрасный день наука будет в состоянии создать по-настоящему мыслящего человека. Такого, как мы. Мало того, он в то же время не сомневался, что все люди по сути являются такими искусственными изобретениями.

— Все мы живые куклы, — говорил он.

Такие заявления он делал обычно после одной или двух рюмок.

В Леголенде он долго разглядывал всех игрушечных человечков. Я спросил, думает ли он сейчас о маме, но он отрицательно покачал головой.

— Представь себе, что все они вдруг оживут, — сказал он. — Забегают между своими домиками. Что нам тогда делать?

— Ты спятил, — ответил я, уверенный, что подобные высказывания не обычны для отцов, пришедших со своими детьми в Леголенд.

Тут следовало попросить его купить мне мороженое. Я уже давно понял, что лучше всего просить чего-нибудь у папашки, когда он начинает высказывать свои завиральные идеи. Думаю, его иногда немного мучила совесть оттого, что он постоянно говорит со своим сыном о таких сложных вещах, а когда человека мучает совесть, он становится особенно щедрым. Я не успел попросить мороженого, как он сказал: