Человек в это время осторожно растирал избитое тело. Боли он не чувствовал, крови и переломов не видать… Он слегка пошевелил плечами, резко выдохнул воздух и понял, что все это ерунда. Он знал: никто не догадался про самое главное. Самое главное-то было не здесь! Ладно, пускай они, надрываясь, тянут эту тушу: они, уважаемые люди деревни и его ближайшая родня, дружно накинулись на него, чтобы отнять тощего жертвенного вола, у которого с голодухи и кишки-то все повысохли, затвердели, словно рога. Этот вол предназначался им в дар, а они забрали его силой и теперь волокут по земле… Эх, люди, люди! Как же вы все неблагодарны…

Подгоняемые то ли жадностью, то ли собственными зычными выкриками, односельчане так разошлись, что намного обогнали деревенскую лошаденку и скрылись из виду. Под деревом только и осталось что прогалина на опавших осенних листьях – след от воловьей туши, затоптанным крошечный костер да окровавленная голова бедняги иола с торчащими трубками пищевода и трахеи. Глаза вола все еще были устремлены и сторону ушедших, вернее, в сторону туши, которой они прежде принадлежали и которая теперь скрылась где-то за шелковичными деревьями, растущими вдоль ганата

Женщина все так же без памяти висела на спине лошаденки, тетушка Масуме вела коня в поводу, и они двигались вслед за похитителями «жертвы», чей хор доносился уже издалека.

Пламя захлебнулось дымом. Крестьянин опять направился к арыку, чтобы вымыть руки.

4

Всего несколько мгновений назад он отмывал здесь кровь, чистил нож; теперь он хотел смыть иное. Как быстро прошло желание сделать доброе дело! Он плеснул водой в лицо. Солнце уже покинуло долину, и закатные тени залегли на стволах ив и шелковиц. Распрямившись, крестьянин охнул, завел руку за спину, согнулся дугой и опять заохал.