Мы стояли на железнодорожном мосту, и по одну сторону колеи у подножия холма виднелось скопление крыш, словно дома скатились вниз по склону. За домами, чуть-чуть поодаль, четырьмя бетонными столбами возвышались наши многоквартирные дома. Я испытывала к Сатико симпатию и чувствовала, что мне отчасти понятна ее отчужденность, бросившаяся мне в глаза, когда я наблюдала за ней издали.

Тем летом мы с ней подружились – и на какое-то время, пусть ненадолго, мне предстояло войти к ней в доверие. Теперь и не скажу точно, как именно мы познакомились. Помнится, однажды днем я завидела ее впереди на тропинке, которая вела из прилегающей к домам территории. Я спешила, но и Сатико шла уверенной ровной походкой. Мы, должно быть, знали друг друга по имени, потому что, подойдя ближе, я ее окликнула.

Сатико обернулась и подождала, пока я с ней поравняюсь.

– Что-то не так? – спросила она.

– Рада, что вы мне встретились, – проговорила я, слегка запыхавшись. – Только вышла из дома – вижу, ваша дочка дерется. Вон там, возле канав.

– Дерется?

– С двумя детьми. Один из них мальчик. Дрались они не на шутку.

– Понятно.

Сатико двинулась дальше. Я зашагала рядом, стараясь не отставать.

– Не хочется вас тревожить, но потасовка была совсем нешуточная. Мне даже показалось, что у вашей дочери щека поранена.

– Понятно.

– Это случилось там, на краю пустыря.

– И как, по-вашему, они все еще дерутся? – Сатико продолжала подниматься на холм.

– Нет-нет. Ваша дочь убежала, я видела.

Сатико взглянула на меня с улыбкой:

– Вы не привыкли к тому, что дети дерутся?