Пальцами из тугой перчатки из меня вылезли майор, радист, заряжающий.

Последним выбрался из люка и сполз по мне вниз, вымазав бок в грязи, Борисыч. Нога за ногу отошел в сторону, начал рвать траву.

От вышки к нам уже шествовала многоголовая, многоногая, многорукая толпа (гражданские, военные). Предводительствовал ею высокий красивый маршал с порезанной щекой.

Борисыч продолжал сильно и слепо водить измочаленным пучком травы поперек измазанных грязью загогулин моего личного номера, вытатуированного у меня на плече.

В небе висел, трепеща крыльями, коршун. Вот он кинулся вниз, исчез в бурьяне и через секунду поднялся, держа в когтях кого-то коротконогого, лохматого…

Настроение у меня было лучше некуда. Мне хотелось включить рацию (останавливало только то, что мой брат Борисыч, со струйками пота, вымывшими извилистые дорожки на покрытом копотью лице, отчего-то был хмур и, это казалось особенно странным, избегал моего взгляда).

Толпа-сороконожка наконец-то приблизилась к нам. Очкастые кудесники, сменившие белые халаты на строгие пальто, шитые золотом генералы тихо переговаривались между собой, показывая друг другу исписанные блокноты, стуча по циферблатам своих наручных часов, прерывисто вздыхали и, пожимая плечами, искоса бросали на меня взгляды, значения которых я не понимал.

За моей спиной оседала пыль над бутафорским городком, превращенным мной в то, во что мотопила превращает карандаш.

И наконец, подобно этой пыли, напряжение у людей стало развеиваться… Вот маршал отпустил шутку, касавшуюся полных штанов у того, кого он назвал Вероятным Противником. Вот все негромко посмеялись… И не без оживления принялись разбирать на сувениры стреляные пулеметные гильзы, которых было у меня строго по числу пораженных мишеней.

Ночью, когда вымытый, надраенный до блеска, я отстаивался в своем ангаре, сбоку от ворот бесшумно отворилась дверь, к моим ногам протянулась тень от стоявшего на пороге человека, освещенного со спины.