Пошатываясь, человек медленно подошел ко мне, засунув руки в карманы, остановился.

Сквозь мрак ангара я вгляделся в лицо Товарища Капитана, и оно показалось мне незнакомым.

К тому же, обычно подтянутый, Товарищ Капитан был с расстегнутым воротом гимнастерки. Светлые волосы его слиплись на лбу, а глаза смотрели непривычно отчужденно и холодно. В зубах у моего брата была зажата сигарета. Ее огонек то разгорался, то тускнел…

— Ну что, брат Борисыч, — хотелось мне сказать, — как оно, ништяк?

Но говорить я не умел и… включил рацию. Звенящий тенор неожиданно громко запел:

В небесах торжественно и чу-удно. Спит земля-а в сияньи-и голубом. Что же мне-е так бо-ольно и так тру-удно? Жду ль чего-о? Жалею ли о чем?..

Борисыч покачнулся и, сделав «налево-кругом», ссутулившись, пошел из ангара.

Уж не жду-у от жизни ничего-о я, И не жаль мне прошлого ничу-уть, —

неслось ему вслед.

Я ищу сво-бо-ды и поко-о-оя…

Налетев плечом на дверной косяк, брат Борисыч в виде темного силуэта на секунду выделился на фоне освещенного дверного проема, затем с грохотом захлопнувшаяся дверь пожрала его.

— Я б хо-етел, —

воскликнул, тоскуя, певец в полной тишине.

— забыться и засну-уть!..

Я выключил рацию. В тишине капало из крана умывальника в углу. Злобный малиновый глазок таращился на меня с пола.

Это был непорядок. В ангаре строго-настрого запрещалось курить.

Ступив вперед, я раздавил тлеющий окурок. Потом подался назад, занял свое место, тихонько перевел дыханье…

Борисыча я больше не видел никогда.