Самому Носову предстояло сменить с дежурства старшего следователя — ей недавно присвоили капитана — Анну Степановну Демченко. Она числилась старушкой в отделе, да такою уж и была, подкатывало под пятьдесят. Демченко сама просилась на праздничные дежурства, здесь ей было веселее, чем дома. Она была когда-то замужем за военным, работала завпарткабинетом в райкоме; муж ушел к молодой, оставив ее с двумя детьми — и Анна Степановна, вспомнив вдруг о полученном в молодости юридическом образовании — пошла в милицию! Дети у нее — дочь и сын — были уже взрослые, имели своих детей, но вечно у них что-то не ладилось, какие-то там бушевали семейные драмы, в которых Демченко тоже играла свою роль. Вообще о детях она говорила с мучительными интонациями, очень страдала за них: видно, вырастить их и поставить на ноги — далось ей исключительно тяжело. В общем, к ней можно было бы относиться без раздражения, если бы не вечные партийный пыл и задор — она секретарила в партбюро и везде совала свой нос.

— Мишенька, милый! С Новым годом! — воскликнула она, вздымая руки.

Носов чмокнул ее в щеку:

— Вас также. Как дежурилось?

— Но-ормально. Новогодняя ночь ведь тихая. Мы телевизор посмотрели, потом выпили маленько, и — спать я легла, Диккенса немножно почитала еще… А ты?

— Ну, так… Среднесдельно. Не выспался вот…

— Это самое плохое. Сейчас публика опохмелится, как начнет друг другу кровя пускать — только держись!

— Может, ничего, обойдется втихую?

— Бывает и так… Ты вот что мне скажи, Михаил: когда в партию заявление будешь подавать?

Гос-споди, опять…