К тому времени я после первого ранения с контузией уже был переведён из заряжающих на более лёгкое назначение: командовать артиллерийским спецобозом. Мы на обыкновенных телегах или санях перевозили боеприпасы для наших сверхсекретных орудий под сеном или дровами, а всего лучше какими-никакими продуктами, для маскировки. И в конце 43-го меня опять ранило, правда, на этот раз легко и дальше нашего медсанбата нужды отправлять не было. Ну, а дело-то молодое, приглянулась мне там одна врачиха, старший лейтенант медицинской службы, Ну, и я ей тоже глянулся. Стали мы вроде бы как семейной парой; без «росписи», разумеется. Таких, как она, «походно-полевыми жёнами» звали, но какая-никакая, а любовь, однако. А после Нового года в нашу с ней землянку стал один интендант в звании капитана заглядывать из соседнего «хозяйства», как мне моя Зинаида сказала брат он её сводный. Ну, брат так брат. Часть наша была не гвардейская, поэтому голодновато бывало, а через интендантов, сам понимаешь, всегда можно было дополнительный харч раздобыть. Кабы знать тогда, чем мне эти его тушёнка с селёдкой обернутся…В марте 44-го вышли мы уже к белорусским лесам и болотам. Ударили «в лоб»: наступление «захлебнулось»; уж больно сильная оборона у немцев была. Значит, предстояла большая работа для наших пушек; нужно было раздолбать эшелоны их глубокой обороны. И вот пасмурной и тёплой ночью отправился я со своим обозом малым как всегда доставлять пять снарядов для нашей батареи. Больше-то «огурцов» мы фрицам не «отправляли», чтобы не засекли наши координаты. По той же причине батарея часто меняла позиции. Тогда, же из-за распутицы мы смогли недалеко отъехать с прежнего места дислокации, но всё равно достаточно, чтобы нас не накрыли. Однако не успели мы ещё разгрузиться, как в небе загудели невидимые бомбовозы и на нас посыпались фугасы. Больше я ничего не помню.
