Первое, на что я уставился, была роскошная, белоснежная,

“платиновая” лиса у нее на шее. Такого белого и такого совершенного меха я никогда не видел. Женщина устало рухнула на диван напротив и закрыла глаза, оставив зеленые тени вместо глаз и черную в полутьме рану рта для моего восхищенного созерцания. Так, с закрытыми глазами, она стянула с рук перчатки, роскошные перчатки из шелковистой кожи, отливающей синевой в свете ночника: они в немом ожидании успокоились на столике, куда она их бросила, словно откинула прочь сами руки. Лиса легко стекла с ее плеч на подушку.

Под потолком зажегся красный огонек жидкокристаллического диода.

Злобный одинокий глаз. Ему подмигнули глаза из белой шкуры платиновой лисы. Оба разом.

Мне стало неприятно. Хотя сбылось немыслимое и вожделенное – напротив сидела рослая, роскошная женщина, насколько позволяло рассмотреть ее освещение и мое волнение, тяжело туманившее глаза.

Женщина попросила помочь ей снять высоченные сапоги. Я смог убедиться, что ноги ее, тяжелые и налитые, позволяют руке слегка утонуть в их мягких частях. Стягивая змеиную кожу, я упирался в податливый шелк, как когда-то у подножия стремянки.

Кондуктор проколол наши билеты, многозначительно, как мне почудилось, посмотрев по очереди на нас обоих. С женщиной они обменялись информацией о работе ресторана. Сухой и неправдоподобно длинный, он извинился и ушел, всей спиной обозначая суровое предостережение, смешанное с двусмысленным поощрением. Женщина как-то обреченно, резким движением защелкнула замок на двери купе. Я обескураженно запыхтел. Опять обходились со мной без особых церемоний. В окне нерешительно дернулся и поехал немой вокзал.

Это движение перрона спокойно напомнило мне, что перемещение – мое нормальное состояние, что у меня нет станции назначения.