Все то время, что мы ехали по широкой укатанной дороге, впереди нас маячил джип-вездеход, солидный такой японский фургон, с лебедкой и фонарями на хромированной штанге-линейке на крыше. Что-то меня заставляло вглядываться в этот фургон, а он, стоило только к нему приблизиться, нажимал и легко отрывался. Потом дорога ухудшилась, пошли ухабы и колдобины, японец притормозил, а нам хоть бы что. Мой шофер – не то дембель, не то уголовник, – только давил на газ и весело подпрыгивал, приговаривая: “Эх, сейчас я его уделаю, ешь-малина!”.

По сторонам, вплотную – то кедрач, то ельник, густой – не войти!

Рысь лениво перебежала дорогу, дымчато-рыжая, наглая. “Винтарь-то расчехли, братан!” – оскалился мой водила. Я не отвечал, все смотрел на тачку впереди. И вдруг увидел – из окна с опущенным стеклом высовывался локоть! Женский загорелый локоть. Тот! И когда обе машины пошли совсем шагом – разметанные гати стояли почти баррикадами – на локоть легла голова. Порыв ветра поднял гриву светлых волос, и лебединая шея удобнее уложила голову на локтевой сгиб. Словно женщина не тряслась в железной коробке, а плыла по воздуху над землей.

Я весь подобрался. Мне ясно было, что женщина не одна, что в такой глухомани без надежного спутника женщин не бывает. Закатанный рукав тоже был не от штормовки геолога, а принадлежал куртке из камуфляжной модной ткани. В конце просеки выскочило красное предпоследнее солнце, и на руке вспыхнули серебряные браслеты.

– Посигналь! – попросил я шофера.

– Да ну их к лешим! – неожиданно отказался пугать хозяев джипа мой ухарь. – Еще посадишь аккумулятор из-за какого-то лоха. Тебя что, телка, что ль, пробила?

Я ничего не ответил, наклонился и через его руку несколько раз ударил по клаксону. Мы издали почти паровозный гудок, а джип опять припустил.

Странно мы гляделись в этой глухомани: джип с наворотами и ревущий, преследующий его монстр, когда тут неделями ничего, кроме вездехода раз в месяц, не встретишь.