И все протиснулись за мной в ванную, сорвали с меня одежду. Бултыхнули чуть не в кипяток!..

Стали конвейером: за бабушкой папа с большим лохматым полотенцем, за папой — мама с йодом, зелёнкой, перекисью водорода и клеем «БФ-6», за мамой Маринка пристроилась — с пирожком в руке.

Бабушка поварила меня немного в кипятке, чуть кожа не полезла, и начала скрести самой кусачей мочалкой. По царапинам, по болячкам!

— Ы-ы-ы! О-о-о! — ревел я дурным голосом.

Сполоснуть бабушка не успела — кончилась в трубе горячая вода. Мыло разъедало глаза. Я завопил ещё сильнее.

Папа нарушил конвейер, побежал на кухню. Возвратился с чайником и начал поливать из носика мне на макушку. Но кончилась и эта вода.

— Заварка в чайничке есть! — вспомнила Марина.

Папа ничего не сказал и начал растирать меня полотенцем. Командовал как дядя, который по радио гимнастику передаёт:

— Руки вверх, наклониться вправо — ра-а-аз… Выпрямиться!

Меня и наклоняли, и вертели на табуретке волчком, а мама прижигала, мазала, пачкала меня разноцветными мазилками: в коричневое, зелёное и такое, как вода, — перекись водорода.

Я выл и просил:

— Одной перекисью! — Перекисью не болело.

Клеем мама смазала мне царапину на лбу, и кожу собрало складками, как у старого деда.

— Тебя склеивают, чтоб не рассыпался? — спрашивала Марина.

Осмотрела меня как картину и сказала:

— Краси-и-ивый како-о-й…

А папа сказал:

— До свадьбы заживёт!

— А за ним и пирожок — ну-ка, съешь меня, дружок! — сунула мне в рот пирожок Марина.

Я куснул раз и замотал головой: «Не хочу!» Пирожок был не с повидлом, а с мясом. Я продолжал приплясывать от боли.

— А почему ты не хочешь пирожка? Тебя не тошнит? — встревожилась мама.

— Тошнит… — соврал я.

Мама побледнела и зашаталась.

— Ой, у него, наверное, сотрясение мозга! Сейчас же постельный режим!