– Но он вовсе не признавался мне в любви и не говорил грубостей, как с ним порой бывает. – Донья Лукреция вновь издала неискренний смешок. Теперь она приблизилась к дону Ригоберто почти вплотную. Тот не спешил прикоснуться к женщине.

– Что же тогда?… – проговорил он, с трудом ворочая языком.

– Представляешь, он прочел мне целую лекцию о кошках. – Смех доньи Лукреции на миг заглушил отдаленный кошачий писк. – Ты когда-нибудь слышал, что котята больше всего на свете любят лакомиться медом? Что под хвостом у кошек есть специальная железа, из которой выделяется пахучая жидкость?

Широкие ноздри дона Ригоберто жадно втянули ночной воздух.

– Так вот чем ты пахнешь? Значит, это не мускус?

– Это альгалия, кошачий запах. Я вся им пропиталась. Тебе неприятно?

Повествование не пускало его, утекало сквозь пальцы; он стремился проникнуть внутрь, но, как ни старался, оставался снаружи. Дон Ригоберто не знал, что и думать.

– А для чего понадобились бочонки с медом? – спросил он, подозревая какую-то игру, шутку, которая нарушила бы помпезность церемонии.

– Чтобы намазать тебя, – проговорил мужчина, прекратив целовать донью Лукрецию. Он продолжал снимать с нее одежду; чулки, пальто и блузка уже валялись на полу. Теперь он расстегивал юбку. – Я привез его из Греции, с пасеки на горе Гиметт. Это тот самый мед, о котором говорил Аристотель. Я берег его для тебя, специально для этой ночи.

«Он ее любит», – подумал дон Ригоберто, умиляясь и ревнуя.

– Вот уж нет, – запротестовала донья Лукреция. – Нет и нет. Со мной эти мерзости не пройдут.