– Нужно отнести чашки на кухню. – Донья Лукреция поднялась на ноги. – Захвати блюдца и хлебницу, Фончито.

Торопливо смахнув со стола крошки, мальчик послушно двинулся вслед за мачехой. Однако сдаваться он не собирался.

– Что ж, надо признать, что кое с кем из натурщиц он действительно проделывал разные штучки, – сообщил Фончито уже в коридоре. – Например, с кузиной Аделью. Но только не с Герти, не с родной сестрой, правда же, а?

Чашки на подносе, который несла донья Лукреция, пустились в пляс. У маленького негодяя была невыносимая привычка сводить любой разговор на скользкие темы.

– Разумеется, нет, – нехотя отозвалась донья Лукреция. – Ну конечно нет, что за дикость.

Мачеха и пасынок вошли в маленькую кухню, заставленную зеркальными шкафчиками. Все вокруг сияло чистотой. Хустиниана с любопытством уставилась на хозяйку и Фончито. На ее смуглом личике играла хитрая улыбка.

– С Герти, быть может, и нет, а с кузиной точно, – продолжал Фончито. – Адель сама в этом призналась, когда Эгон Шиле уже умер. Так в книгах написано. Хотя, в принципе, он мог проделывать эти штучки с обеими сестрами. И прекрасно, если так он обретал вдохновение.

– Это кто такой молодец? – живо поинтересовалась горничная. Она забрала у хозяйки чашки и сложила их в раковину, до краев наполненную голубоватой мыльной пеной.

– Эгон Шиле, – проговорила донья Лукреция. – Австрийский художник.

– Он умер в двадцать восемь лет, Хустита, – сообщил мальчик.

– Неудивительно, после такого времяпрепровождения. – Хустиниана ловко мыла тарелки и вытирала их полотенцем с красными ромбами. – Смотри, Фончито, как бы с тобой не вышло так же.

– Он умер вовсе не от этих штучек, а от какой-то испанки, – серьезно ответил Фончито. – Жена пережила его всего на три дня. Что это за испанка такая?

– Опасная форма гриппа. Она пришла в Вену из Испании. А теперь иди, уже совсем поздно.