Пил он как бы нехотя, морщился и так медленно тянул из стакана, словно в нем была не водка, а медвежья желчь. Я попытался подобраться к его загадочной истории издалека, благо думал, что выпивка погасит его бдительность. Но не тут-то было…

– Это правда, что вы от капитанской пенсии отказались?

Улыбается:

– До пенсии я еще не дотянул.

– Года два-три.

– Неважно.

– Но вы служили в милиции?

– Двадцать пять лет…

– Уволили?

– Сам ушел.

– Куда?

– В колхоз.

– Кем? На какую ставку?

– Садовником… На тридцать трудодней.

Я невольно улыбаюсь:

– Веселый вы человек.

– Ага. Нюра, принеси-ка гитару.

Анна Петровна мягкой увалистой походкой сходила в горницу, принесла гитару. Тихон Спиридонович быстро настроил ее и протянул мне:

– Может, вы попробуете?

– Нет, уж лучше вы сами…

– Как хотите.

Он артистически откинул голову, выдавил из себя кадык и запел приятным с хрипотцой баритончиком:

От шестка тоненьким детским голоском вплелась в песню Анна Петровна:

Потом Тихон Спиридонович включил магнитофон, и по всей избе рассыпались лихие гитарные переборы «цыганочки».

– Под настроение наигрываю в магнитофон и вот вроде как по радио себя слушаю…

Так бы я и не добрался, наверно, до цели своего разговора, кабы не случай. В тот самый момент, когда Тихон Спиридонович, прикрыв глаза и сцепив на коленке пальцы, слушал свою «цыганочку», с улицы донеслись пронзительные крики.

Анна Петровна метнулась к окну:

– Опять к тебе на усмирение.

– Кто это? – спросил я.

– Да тут одни… Ревнует мужа. И дерутся каждый вечер, – ответил Колобухин, с опаской поглядывая на дверь.