Дядя погиб в московском ополчении в первый год войны, за десять с лишним лет до Мишиного рождения. И Мише часто приходило в голову, не этого ли корня его привычные с детства мысли о самоубийстве, с которыми он свыкся, как свыкаются с недоступной, но неотступной мечтой. Ведь, если вдуматься, то незачем было дяде Михаилу Мозелю добровольно идти в ополчение, которое не обучили, не одели, даже толком не вооружили, а провели по Красной площади и бросили под немецкий огонь на верную смерть. Ведь дядя Миша был студентом-медиком и у него имелась бронь. Уж не стремился ли дядюшка к гибели, причем безвестной: могил у тысяч ополченцев не было. Вряд ли могли его так захватить прекраснодушные патриотические настроения, хотя кто знает, молодость все-таки… Или здесь таилось что-то другое, может быть, боязнь лагеря – ведь он был швед, то есть почти немец, хоть и писался по паспорту русским. Но скорее он сам искал смерти. Бог весть. Как говорят итальянцы, каждый новорожденный – это неизвестный покойник. Кто поражен такой стрелой…

За первую неделю, что Миша провел здесь, ему сделали множество анализов, некоторые на сложной аппаратуре, и признали

операбельным : оказалось, и операцию тоже еще надобно заслужить.

Врач, смотревшая его на томографе, сказала: что ж, почки – парный орган, а вторая у вас крепкая . И Миша, и так не бившийся в истерике – на все воля Божья, – после этих слов загордился: отменная все-таки у него вторая почка. И вовсе успокоился. Настроился жить и дальше. И вспомнил из Матфея: хорошо жить хоть безрукому, хоть хромому, а не с двумя руками и двумя ногами пропасть…

Теперь ему ставили по три капельницы в день – очищали печень от ферментов , это было необходимо для анестезии, – и каждый день брали из вены кровь – на биохимию , как здесь для краткости выражался медицинский персонал, и обе руки Миши были вчистую исколоты. Иными словами, его готовили к операции. Молоденький ординатор, который