— Ты все еще злишься, Джонни?

— Да нет, — сказал я. — Просто противно. Он думает, что я из тех, кто замышляет подорвать его кинобизнес. Он их называет антисемитами.

— Но ты ведь знаешь, что он больше так не считает.

— Черт возьми! Откуда мне знать, что он считает? — спросил я. — В тот вечер, когда я ему сказал, что ему придется либо продать все, либо все потерять, он вышвырнул меня из дома. Он обвинил меня, что я шпионю на Ронсона и строю козни, чтобы разорить его. Он обвинил меня во всех своих неудачах. Его нападкам не было конца! Нет-нет, Джордж, я слишком долго все это терпел. Всему должен быть предел.

Он вытащил длинную сигару, сунул ее в рот, не сводя с меня взгляда, неспешно раскурил и затем, с удовольствием затянувшись, спросил:

— А что насчет Дорис?

— Она решила остаться со стариком, и с тех пор я о ней ничего не слышал.

Мне было больно говорить об этом. Я наделал немало глупостей, и, когда уже был уверен, что все изменится к лучшему, все изменилось к худшему.

— А что ты ждешь? — спросил Джордж. — Я ведь знаю ее. Или ты думаешь, она сбежит от старика, когда все пойдет прахом? Она слишком хорошо воспитана для этого.

По крайней мере, он ничего не сказал о моем поведении за все эти годы, и я был благодарен ему за это.

— Я не хотел, чтоб она была у него на содержании. Единственное, чего я желал — жениться на ней.

— А как бы посмотрел на это Питер?

Я ничего не ответил. Что уж тут говорить. Мы оба знали, как бы посмотрел на это Питер, но все равно мне стало грустно. Люди должны жить своей жизнью, а мы отдали большую ее часть Питеру.

Джордж махнул рукой, чтобы принесли счет, и расплатился.

На улице он повернулся ко мне и протянул руку. Ответное рукопожатие было горячим и крепким.

— Позвони ему, и вам обоим станет легче.

Я промолчал.

— И — желаю удачи! — продолжал он. — У тебя все будет хорошо. Я рад, что избрали тебя, а не Фарбера. Да и Питер, думаю, рад тоже.