Йорг говорил медленно, запинаясь и сопровождая свою речь теми суетливыми и смазанными жестами, которые еще утром напугали Кристиану, и сейчас этот испуг повторился.

— Хотите знать, что хуже всего? Что жизнь где-то там. Что ты от нее отрезан и гниешь, и чем дольше ты ждешь, когда она начнется, тем меньше она потом будет стоить.

— Ты, вообще-то, принимал в расчет, что можешь попасть в тюрьму? Я имею в виду в том смысле, как служащий принимает в расчет возможность своего увольнения, а врач — возможность подхватить заразу? В смысле профессионального риска? Или ты думал, что будешь продолжать все по-прежнему, пока не достигнешь пенсионного возраста, а когда достигнешь, тебя будут содержать молодые террористы? Ты…

— Как там ваши бокалы? Кому-нибудь надо подлить? — перебил Эберхард своим громким голосом, которым он без труда заглушил Ульриха. — Я тут за столом самый старший, так что по поводу пенсионного возраста вам надо бы спросить меня. Йорг еще молодой, и я поднимаю бокал за него и за то, что на свободе его ждет еще много лет наполненной, деятельной жизни. За Йорга!

— За Йорга!

Отставив бокалы, все не сразу возобновили разговор, ему предшествовало короткое молчание. Муж Карин с улыбкой обратился к жене Ульриха, сделав замечание насчет его упрямства. Андреас иронически попросил у Карин извинения: молитву я, дескать, хорошо понял, но в меня вселился какой-то бес. Кристиана шепотом сказала Йоргу: «Поговори с Маргаретой!» А Ильза и Хеннер принялись расспрашивать дочку Ульриха о школе и о том, какую она собирается выбрать профессию.