Так оно, конечно, и есть, ибо женатый мужчина, у которого нет своих маленьких любовных секретов, — человек конченый! Выходит, кошка, цветок этот для тебя!

Подойдя к своему дому, Ян увидел, что в проходе стоят ведра, а на дворе установили лестницу, доходящую до перил галереи возле их квартиры. Сомнений не было, произошло новое чудо (или, может, продолжается старое), и хотя Ян Томан был абсолютно убежден, что никто не собирается торопиться с открытием фрески, но факт был налицо — работа вот-вот начнется.

Пан Хиле, услышав шаги во дворе, вышел из своей квартиры.

Из другой двери на первом этаже появилась пани Гронкова и разразилась тирадой:

— Ну и дела тут у нас творятся, а? Как в квартирах отремонтировать чего, так они не больно торопятся; сколько я с одной только плитой маюсь, чтоб на новую поменяли, а с картинкой какой-то возиться — это они с радостью. И откуда только на такое деньги берутся?

— Пани Гронкова, — строго произнес Хиле, — речь идет не о картинке, а о фреске, но самое главное — наш дом скоро прославится и не исключено, что о нем напишут в газетах.

Пани Гронкова только ядовито осклабилась. Чихать она хотела на эту фреску и быстротечную славу. Ей плита нужна.

— Да и супружница ваша, — сказала она Томану, — тоже небось не в восторге, мужичье это нынче целый день по вашей галерее расхаживало, как по своей собственной. А начнут чужие мужчины в окна заглядывать — добра не жди.

И со вздохом ретировалась.

Пан Хиле только рукой махнул:

— Баба и есть баба… Действительно, тут была целая комиссия, они начали прикидывать фронт работ, довелось-таки мне дожить до счастливого дня! Удивительно приятные люди. Я за пивом сбегал, надо же их чем-нибудь завлечь. По-моему, они остались довольны.

Когда Ян поднимался по лестнице, пани Гронкова снова выглянула и промолвила елейным голоском: