Новая коляска на резиновом ходу, сияя и сверкая, мчала его мимо адвокатских контор к бане. Кучер Исмаил высился на козлах надменно, как в былые времена стражник-турок, везший настоящего эфенди. В руке у него подрагивал кожаный венский кнут, к кончику которого он привязал красную кисточку от дурного глаза. Такие же кисточки были вплетены в конскую гриву. Блестели стекла и позолоченные ободки фонарей, цокот подков гулко разносился по крутой узкой улочке, погружавшейся в предвечерние сумерки.
Проехали мимо его родного дома. При мысли о темных комнатах с закопченными потолками и выщербленными лавками вдоль стен доктор отвернулся. Этот квартал, где он рос и проказничал мальчишкой, теперь показался ему чужим. Быть может, причиной тому были письма покойного отца, полные упреков и угроз, и злобные нападки матери, начавшиеся в первый же день его приезда.
Коляска проехала мимо бывшей резиденции Эфтем-бея и остановилась перед воротами Башхамама.
— Желаете банщика, господин доктор?
— Разумеется, — ответил он. Отказаться от услуг банщика в турецкой бане означало бы выказать себя полным невеждой.
Он разделся за занавеской, обмотал бедра полотенцем и сунул ноги во влажные шлепанцы на деревянной подошве. Их громкий стук был частью банной музыки, эхом отдававшейся под самым куполом. Мыло он взял сам со столика возле кассы, а не из рук банщика передавать мыло из рук в руки не полагалось из суеверия, чтобы не поссориться. И когда он снова зашаркал деревянными подошвами по скользкому коридору, ему вспомнилось, как пятилетним малышом он приходил сюда с матерью, а позже, когда подрос, с отцом. Все здесь казалось тогда волшебным, и сейчас, давно уже став взрослым, он вновь ожидал встречи с этим волшебством. До него донеслись мужские голоса — гулкие, громкие, они взлетали к самому куполу и долго продолжали витать там.