— А в школе училась?

— Училась, до четвертого класса училась.

Вынув из кармана пиджака блокнот, доктор вырвал оттуда страничку и протянул женщине вместе с металлическим карандашиком.

— Напиши-ка свое имя.

Она не могла отвести взгляд от карандаша. Зажала его своими длинными белыми пальцами, нагнулась и медленно вывела свое имя. От напряжения шея у нее порозовела.

— Хорошо, — сказал доктор. Буквы были крупные, довольно правильной формы, разборчивые. — Когда можешь приступить?

— Да когда прикажете.

— Значит, с будущего понедельника. Бабка Винти я тебе сказала, для какой работы я тебя нанимаю? Тебе придется многому научиться. Если память у тебя хорошая, ты легко все усвоишь. Жалованье — два наполеондора.

— А чего ж, ясное дело, согласна.

— На ночь можешь уходить домой. Но иногда придется ночевать и здесь.

— Хорошо.

— Значит, договорились. С будущего понедельника приступаешь к своим обязанностям.

Поскольку разговор был окончен, он ожидал, что она поднимется и уйдет, но она продолжала все так же неловко сидеть на краешке стула.

— Возможно, ты претендуешь еще на что-то? — спросил доктор.

Она не поняла его, но отрицательно мотнула головой и встала.

Доктор нарочно не закрыл за нею дверь и смотрел, как она спускается по крутой лестнице. «Если ее приодеть, у нее будет вполне представительный вид. Недурна собой, даже красива», — подумал он. Он взглянул на часы — было шесть, до вечера еще далеко. И решил поехать в баню. Положил в чемоданчик белье и велел старухе кликнуть кучера.

3

Одной из маленьких радостей в этом унылом городе, где ощущалась смесь болгарского, турецкого, греческого и армянского начал, было купанье в старой турецкой бане. А другой радостью — слыть первым лицом среди тринадцати тысяч его обитателей — чиновников, торговцев, ремесленников, люмпенов и «знати».