А мне тогда повезло: на сушу выбрался, до родного дома за ночь добрался. Рассказал всем про беду, которая с Васькой приключилась, а про незнакомку нашу рассказывать не стал: батюшка Иван Васильевич колдунов не любил, а тех, кто с ними якшается, тем паче.

Постепенно история эта стала из памяти моей уходить и, может быть, стерлась бы совсем, если бы… Если бы не одна странность: с годами я перестал стареть! И через десять, и через пятнадцать лет после того ужасного случая я продолжал выглядеть тридцатилетним. Когда мне перевалило за пятьдесят, я решил исчезнуть из родных краев и начать другую жизнь. Схоронив родителей, я продал дом, одарил престарелых сестер деньгами и тем добром, что оставили нам покойные батюшка и матушка, и подался в дальние края, где никто меня не знал и косых взглядов в мою сторону бросать не стал бы.

Но что за жизнь без семьи, без деток малых? Лет тридцать я крепился, а потом взял да женился. Пришлось осесть на одном месте. Годов десять жил я припеваючи? Или двадцать? Когда первенец мой с меня ростом стал, усы – бороду отпустил, женина родня шум подняла: что за муж у тебя, Настя, живет, живет и не стареет? Не иначе, с бесами якшается! Супружница моя не большого ума была, тоже ныть начала: – „Ты меня, Афоня, бросишь! Зачем я тебе старая?“

Не от старой жены – от вытья и гама уехал я однажды в дождливую ночь. Все бросил и уехал. В Сибири жил, на Урале, потом на Волгу перебрался… На каждом новом месте с нуля подниматься начинал. Но только в силу войду – опять дом и семью бросать надо, опять в чужие края приходится подаваться. В старые времена меня совесть не так уж мучила: я, ежели где семейство заведу, так его в нищете не бросаю; дом, капитал – все им оставляю, себе, Бог даст, еще наживу. А вот как советские времена настали, так я сам взвыл: честным трудом и рубля не накопишь, а воровать и за века не привык! С копейки на копейку перебивались, от получки до получки жили, да еще „спасибо!“ за такую заботу говорили нехристям этим!