Кто научил его, сапожника в прошлом, величественности? Очевидно, он с этим родился… Но она, она тоже несколько раз остановила его грозящий перейти в некрасивость гнев, положив на его руку свою. Так, взаимно помогая друг другу, простые и величественные в своей сдержанной простоте, они вплывали в вечность. Безусловно, они не могли не знать, чем закончится этот суд (вряд ли сознавая его судом), однако без репетиции ни разу не сбились. Ни на единый момент они не были жалкими, не попытались оправдаться, не запросили пощады, не попытались сберечь свои жизни. Он не признал правомочности всех этих самозваных военных и повторял, что его должно судить Национальное собрание.

На второй, полной кассете нам продемонстрировали их лежащими в крови. Он со сбившимся шарфом, кровь под головой. Седой, волною чуб сапожника упал ему на глаз, светлый и неживой. Недалеко друг от друга лежали они, может быть, пытались в последние мгновения дотянуться друг до друга руками…

Не относящаяся к их любви дискуссия последовала за выпуском полной кассеты. Французский ученый-криминалист высказал свое сомнение по поводу времени, манеры и места расстрела пары. Новая румынская власть спешно создала несколько документальных фильмов, представляющих общественному мнению мира недостроенный бетонный дворец в центре Бухареста, какой-то бункер или противоатомное убежище, в котором якобы намеревалась скрываться пара. В бункере нам старательно открыли небольшого размера холодильник и продемонстрировали несколько килограммов колбасы и мяса, содержащихся в нем. Все эти показы должны были служить доказательствами чего? Коррупции? Отрицательности? Злобности пары?

Кассета эта, скудно заснятая людьми, уже договорившимися об их смерти, и долженствующая служить документом против них, свидетельствует лишь об их любови, их простом величии. В нашем мире, скудном на проявления любви, она — трагический, великолепный документ верности и достоинства.