Пришла старуха лет сорока пяти с натруженными, большими, как у здорового мужика, руками, почти беззубая, но какая-то очень теплая, с кринкой в руках. Пришла, налила полстакана молока и стала около дивана, умоляюще глядя небесно-голубыми глазами. Граф выпил молока с трудом, и забылся, сна не было, было полузабытье, Граф слышал проходящие поезда, скрип двери, разговоры двух женщин, еще какие-то шумы, и все это сплеталось в большой красный шерстяной колючий клубок, который все время теснил Графа на диване, попадая то под бок, то под голову, то впиваясь в колени, то не давая дышать.
Граф пришел в себя глубоко за полночь, точнее под утро, в три часа, когда северный летний день уже пропитал собой легкую, почти условную ночь. В домике никого не было. Преодолев слабость, Граф поднялся, взял кринку со стола, и отпил молока прилично, сел. "Слабость, конечно, а так, все даже лучше чем хорошо, вот только одежды последней лишился", - подумал Граф, обнаружив полное отсутствие своего грязного рваного казенного одеяла.
Граф чувствовал, что девушка-железнодорожница, которую про себя он называл то Дуся, то Маша, где-то рядом, и он, как послушный ребенок ждет с тихим напряжением долго не возвращающуюся мать, ждал ее. На подоконнике тикал старый здоровенный будильник с бамбошками-колокольчиками - время шло.
Пришла «Дуся-Маша», очень обрадовалась, что Граф пришел в себя, сообщила, что ходила домой, что ее зовут Аглая, что ее так назвал папа - очень хороший был человек, книжки все в библиотеке брал, иногда и ей читал, а она сказки только любит, пил он много, умер, уж лет шесть будет как, деревня у них большая, до города не так чтоб далеко, папа раньше здесь работал, она теперь за него.