Храни меня, моя печаль, закрой плотнее двери: мы будем пить крепчайший чай и нежиться в постели.

Граф почувствовал приятное ощущение внизу живота, и оно повело его прямо к женщине. Женщина (а на лицо совершенно юная девушка) имела не свойственное для ее возраста серьезное выражение лица, и абсолютно сформировавшуюся фигуру. Она никак не реагировала на присутствие Графа, расставляя акценты, читала стих, строфу за строфой:

Тела медлительных портьер отрежут навсегда, обворожительных гетер и взгляд Христа с креста.

Сквозь абсолютно прозрачную черную блузку, состоящую из одних дырочек, Граф рассмотрел две великолепные груди, с выпуклыми набухшими сосками. "Такой должна быть настоящая женщина", - подумал Граф. Ниже блузки на даме была более "серьезная" одежда – черные великолепные туфли-лодочки и черные, с ажурными резинками чулки. Перелистывая страницы блокнота, брюнетка переступала с одной ноги на другую, при этом ее загорелые ягодицы так возбуждающе колыхались, что Граф был вынужден, аккуратно подойдя сзади, обратиться к ней с краткой, но пламенной речью: "Я вас хочу", -и положить ей руки на талию.

Пусть лорда Кельвина шкала застынет на нуле, нам хватит нашего тепла и лампы на столе.

Красавица, не отрываясь от своего занятия и не меняя выражения лица, нагнлась, выгнула спинку, и чуть отставила ножку...

Белый свет в глаза, ломота в суставах и боль в голове вернули Графа к жизни.

* * *

Был день.

На диване, в ногах у Графа, сидела Аглая, улыбалась, мать ее суетилась у стола, пахло ватрушкой, чайник на плитке пускал из носа пар, в голове жило легкое похмелье, мочевой пузырь готов был разорваться, да и присесть в задумчивости на несколько минут желание было. Мать Аглаи без труда распознала желания Графа: