Утро было пасмурным. Над шалашом неистово всхлипывала лесная птица. Первое, что почувствовал Граф проснувшись - голод, не тот голод, который испытывает жирная домохозяйка в разгрузочный день, а голод, вонзивший свои когти во все части существа, и готовый одним рывком вырвать тело из самого себя. Еще холод и роса. Граф с усилием привел в движение остывшие мышцы, отодвинул от себя лохматый сопящий грязный комок, медленно, ежась и подрагивая, поднялся и вышел из шалаша; собак поднял голову, протяжно зевнул и снова закрыл глаза.

Граф обошел вокруг шалаша, нашел и съел небольшой подосиновик, порылся в золе, но не нашел ничего, постоял рядом с кострищем, посмотрел на небольшую птичку с красным хохолком, которая сидела на дереве, над шалашом, и смотрела на него. Заморосил дождь. Граф поднял с земли крышку от консервной банки, залез в шалаш, присел рядом с собакой, и одним резким движением перерезал острым краем крышки псу горло. Из раны хлынула кровь, Граф поднял тело собаки и направил струю крови себе в рот. Вкус крови был омерзителен, но она пьянила сильнее чем вчерашний коктейль. Когда кровь перестала течь, Граф вскрыл той же крышкой грудную клетку своей жертвы и вынул сердце, потом он завернул тельце в брезент и зарыл труп в мягкую мшистую землю; сердце он съел стоя над могилой, потом развернулся и медленно пошел прочь.

* * *

Граф шел все быстрей и быстрей, без помощи палок, шел лесом, перелезая через валежник, спотыкаясь, поднимаясь, весь мокрый от дождя, в пятнах крови и грязи. Он Знал что надо торопиться. Граф шел и думал о той птице, которая сидела над шалашом. Ему казалось, что такие птицы не живут в тех местах, где когда-то жил он, да и растения, ягоды и грибы несколько отличались от ему известных, и изобилие разновидностей мхов говорило о том, что его занесло несколько северней тех мест, образы которых когда-то отпечатались в его в памяти.

Человечья память - мутный океан иллюзий, дна которого не видел никто, воспоминания – всплывающие распухшие полуразложившиеся гипертрофированные трупы впечатлений, мечтаний и фантазий, смешанных с дерьмом гордыни, которая так и переполняет нелепый, несуразный разум.