Но все, что дома казалось таинственным и достойным разгадки, здесь, на шоссе, разрезающем надвое хоть и незнакомое, но под копирку сделанное село, стало вымученным и пустым. В самом деле, если вспомнить: когда я позвонил сообщить о приезде, как просил меня автор письма, на мой звонок откликнулся не мужской, а женский голос. Его обладательница, услышав мое имя, заверила меня — тогда это показалось мне очень милым, а теперь — только подозрительным, — что меня ждут, даже не подумав передать трубку тому, кому я звонил, и притом без всяких на этот счет оговорок. Что ж, я не впервые давал втравить себя в двусмысленную ситуацию, не обещавшую ничего хорошего, кроме приобретения жизненного опыта, и не впервые уговаривал себя, что ни о чем не надо жалеть, что надо дорожить любым, хоть сколько-нибудь заметным впечатлением, любым прикосновением к чужой, далекой от моей жизни… Но, кажется, я пришел. В одном из двух домов напротив мощного орехового дерева, на которое меня ориентировали люди, указавшие мне дорогу, должен был жить мой парадоксальный адресант. Я безотчетно выбрал тот дом, где горел свет в окошках. Он был довольно большой, а точнее, длинный, с застекленной верандой по всему фасаду и стоял торцом к улице, так что дальний его конец уходил в темноту. За исключением домов недавней застройки, которым по закону полагался обязательный второй этаж, все село было выдержано в одном стиле, воспроизводящем — в других пропорциях и в других материалах — традиционные глинобитные дома с галереей на деревянных столбиках, сзади открытые зимним ветрам и летнему зною, а спереди защищенные айвовыми деревьями, поддерживавшими в подопечном месте вечную тень и неизлечимую сырость. Айву заменяли теперь виноградные своды, а дома с потугами на роскошь казались, в своей безликости, подделками под настоящие жилища.