— Джита больше не хочет со мной трахаться, — поведал он.

Я, всерьез заинтересовавшись, спросил, как он думает, в чем тут дело.

— Не знаю. И Джита тоже не знает.

Я ткнул в него пальцем:

— Это которая Джита?

— Да та коротышка, с серьгами.

— Ах вот что. — Волей-неволей Теренсу приходится выбирать исключительно низкорослых девиц, а об их ушах я изо всех сил стараюсь вспоминать как можно реже. — Это она оставалась здесь на ночь во вторник?

— Да.

— И?…

— Я попробовал ее трахнуть.

— И?…

— Она тоже мне не дала.

Мне это показалось чрезвычайно странным: Джита — по всему видно — из разряда тех девиц, которые готовы сделать все, что тебе только заблагорассудится. Так что же она тогда уперлась? Но из вежливости я сказал:

— Забавно, у меня так все совсем наоборот.

Последовало дурацкое отступление, в котором Теренс расписывал свои сексуальные колебания в противовес моим воображаемым достоинствам. Глупо, но его опасения насчет собственной гомосексуальности, излагаемые так чистосердечно и простодушно, могут встревожить не на шутку.

— Со мной ничего подобного не происходит, — довольно холодно ответил я. — Если бы еще не эта чертова Миранда.

— Да-да? — с интересом переспросил он.

— Миранда со своими запросами.

Здоровый физиологический аппетит Миранды, моя леность и распущенность, гораздо более солидная одаренность Теренса по этой части, легкость, с какой можно было бы произвести обмен…

Минутное дело. Так что сегодня ночью, пока Теренс отважно рычит, пока Миранда до хруста в ребрах сжимает его своими ляжками, испещренными следами засосов, я буду здесь, наверху, посмеиваясь, вспоминать о том, чего не рассказал ему: о ее поцелуях с привкусом сырой печенки, о ее приторном, как шерри, языке, о призрачных запахах, исходящих из ее недристого нутра, и о потусторонних выделениях, блестящие следы которых она оставляет на ваших простынях.