— Это Грегори, — прошелестел я.
— О, — откликнулся телефон. — Да, Грегори, это я, Миранда.
— Ну что?
— …Как ты?
Я посмотрел свои ногти на свет — гладкие и блестящие, как миндалины.
— …Грегори?
— Слушаю.
— Почему ты так со мной обошелся? — спросила она. — Что случилось? Я что-то не так сделала?
— Прикажешь мне теперь выслушивать твои сентенции?
Ожидая услышать обычный влажный всхлип или одышливое придыхание, я поплотнее прижал трубку к уху. И услышал — теплый глотательный звук.
— Нам надо встретиться, — сказала она.
— Обязательно.
— Ты должен повидаться со мной.
— Вот и повидаюсь.
— …Тогда можно мне зайти ненадолго?
— Заходи, — ответил я и, положив трубку, задержал свои длинные пальцы на диске.
И вот я раздумывал, как распорядиться этой прохладной свободой вечера, этим неожиданным грузом часов, стоя у окна моего пентхауса, глядя на пейзаж зимних крыш, снова казавшийся таким таинственным и дружелюбным.
Весь день на работе я терзался ужасным беспокойством. Я представлял, как вернусь домой и проведу еще один вечер а-ля Миранда — господи, и почему мы только все это терпим? — еще один вечер моей эпической холодности и ее неуклюжего благоговения, моих тошнотворных разговорчиков и ее панических, лихорадочных поцелуев, еще одна ночь двух слипшихся друг с другом спящих изваяний, ее широкие, горячие от слез губы, уткнувшиеся в мое плечо. Почему мы позволяем им так мучить нас? Почему мы так ласковы с ними? Почему? Ну ладно, твоя участь решена, сучка: больше ты от меня ничего не получишь.
На самом деле, конечно, все было не так уж и сложно. Когда я вернулся с работы, этот придурочный Теренс сидел на кухне. Вообще-то я не пускаю его в эту часть своей квартиры — поэтому, когда я попросил его задержаться наверху и поговорить, у него был такой вороватый вид, такой затравленно-благодарный взгляд.