Их нервозность — вот что действительно сводит меня с ума. Когда им только пришло в голову, что они должны постоянно жить на нервах? Кто им это сказал? Я в самом деле считаю, что беспокойное перебирание пальцами отнюдь не менее отвратительно, чем покрытые бородавками костяшки или длинные, едва не загибающиеся книзу ногти. По-моему, возбужденная жестикуляция мало способна скрасить непропорциональность или уродливость сложения. Я не вижу особой разницы между конвульсивными жевательными движениями (или судорожной обеденной болтовней) и гнилыми зубами (или пузырящейся на губах пеной). Посткоитальные слезы вызывают во мне столь же сильное отвращение, как предменструальные прыщи. А какие чудовищные вещи они говорят. Они стараются понять вас; они хотят поддерживать разумную беседу; они стараются походить на людей. Мы идем им навстречу и поддерживаем разговор. Мы не обязаны притворяться, что, несмотря на все их обаяние, они, прямо скажем, не очень-то интересны.

Говорил ли что-нибудь Теренс насчет моей сексуальной предрасположенности? Наверняка говорил. Что ж, не отрицаю. Если речь идет о «половом партнере», которого я хочу, — скажем, о мальчике с его упругой мальчишеской мускулатурой, — я действую напрямик и добиваюсь именно такого партнера, а не кого-либо грудастого, кто вдобавок еще и мочится сидя. (У Теренса, конечно, только на таких и стоит. Пряные ведьмочки, за которыми он увивается, по всей вероятности, одни из героинь этого злосчастного жанра.) Мне же нравятся оплаченные ризы тишины, мягкая топография плоти, стекающий струйкой шелк и белые пространства нижнего белья, немые тайны юношеского пушка и капелек пота.

Вообразите теперь мой недоверчивый ужас, когда я докопался до истинной сути этой Миранды, этой дерганой маленькой идиотки, которую я тут же, и без особого труда, сплавил Теренсу (не самый приятный способ отставки, скажете вы, но зато вполне безболезненный. Ненавижу сцены).