Я имел неосторожность познакомиться с ней на шумной послеобеденной вечеринке у моего модного друга Торки. Усталый, подавленный и доведенный почти до полного отчаяния пошлым вздором, который нес Адриан, я поначалу исключительно по доброй воле уделил время молодой, почтительной и — вынужден признать — довольно симпатичной девушке, которая с готовностью наполняла мой бокал и проявляла понимающий интерес к моей работе и взглядам на жизнь. Она стояла передо мной; она внимательно слушала; ее белые зубы блестели. Настоящий кошмар начался только тогда, когда я предложил отвезти ее домой на моем зеленом суперавто. Она словно приклеилась ко мне в немой неподвижности, и так весь вечер — даже когда знаменитый Торка старался вызвать меня на разговор, — с отталкивающим простодушием поцеловала меня на лестнице, после чего, когда мотор моего спортивного красавца уже взревел, слабым голоском заявила, что пропустила последнюю электричку и ей совершенно негде остановиться в Лондоне! Никогда, никогда больше я не попадусь на эту удочку.

Я был как воск в ее руках. Я всегда такой. «Не хочу ранить их чувства». Но почему? И какие чувства? Зато я не возражаю, когда они ранят мои чувства. Хотя чувств у нас поровну. Как бы то ни было, Миранда — еще та штучка, вроде меня, сука сумасшедшая.

Физический аспект того, что случилось далее — и продолжало случаться практически каждую ночь следующие полмесяца, — я успел уже достаточно четко обрисовать. Мне кажется, что человек обязан — надеюсь, вы не станете возражать? — благоразумно воздержаться от изумленного негодования, обнаружив, что у восемнадцатилетней девчонки потрепанный зад, тропические подмышки и белые растяжки под грудью. В то первое утро она выпрыгнула из постели — после того как с писком и визгом проделала надо мной все, что ей заблагорассудилось, — и, нагишом опустившись на колени перед книжной этажеркой, принялась рыться в своей сумке, ища нечто, что было ей генетически необходимо. Я наблюдал за ней, мысленно ее одевая. Задница у нее явно не под контролем, подумалось мне, и пахнет она там, внизу, совершенно непереносимо. Я понимаю, что это не ее вина. Это все на нервной почве.