— Он никак не может забыть тебя в моей рубашке, — объяснял Генрихову настырность Левка.

— А я никак не могу забыть его семейные трусы с гроздьями гнева, — смеялась она в ответ.

— Ты, вероятно, говоришь о геморрое? — поинтересовался Левка внезапно открывшимися обстоятельствами Генриховой биографии.

— Величиной со спелый виноград, — продолжала интриговать бывшего мужа Машка. — Боюсь, твой друг неоперабелен, — грустно добавляла она и отказывала Генриху на каждый его очередной заход.

Художник Жан-Люк тогда еще не нарисовался, а Машка только что закончила третий курс юрфака МГУ. Сразу после завершающего экзамена Лерка потащила ее к Фалалееву.

— Он гений! — орала она, как умалишенная. — Понимаешь? Настоящий гений! Тот самый! — Она вытащила из сумки затертый «Огонек» трехлетней давности и стала тыкать пальцем в статью о нем, новом хиромаге. — И принимает пока что за недорого!

Фалалеев оказался тихим задумчивым чудаком средних лет с чеховской бородкой клинышком и выглядел как меньшевик или эсэровец из старого советского кино. В кучу глупостей, которые он наговорил ей тихим голосом, глядя в глаза и постоянно сверяя произведенные штангенциркулем измерения темно-серого отпечатка Машкиной руки с многочисленными таблицами, она, конечно, не поверила. Точно так же пропустила она мимо ушей и свой смертный приговор, пришедшийся на ее тридцать семь, когда в какой-то там линии отпечатка что-то резко обрывалось, и на зачтении которого без всяких там недомолвок весело и настырно настояла. Слегка удивило попадание Фалалеева в ее регулярные головные боли — он так и сказал: спазмы сосудов головного мозга. Это серьезно…

— Это, наверное, Леркины приколы, — подумала она про себя и никак не прореагировала.