Он развернулся к Машке лицом и произнес:

— Миссис Вайль-Свенстрем, примите наши поздравления!

Короткое слово свое он произнес по-английски, поскольку знал, что Машка, имея в активе шикарный французский и беглый английский, за шесть лет жизни в стране так и не удосужилась заняться шведским. И все знали, что это тоже было знаком особого уважения.

Что касалось Машкиной слабости к устрицам, то поедать их в огромных количествах, одну за другой, она научилась у художника Жана-Люка, своего второго мужа — бабника, пьяницы и заодно француза. Это он научил ее различать устриц по степеням свежести, цвету нежной мякоти, хрупкости оболочек и тональности писка на зубах.

— Вот эта своей смертью осталась недовольна, — объяснял он Машке, раздавливая очередную жертву о небо. — У нее чуть бугристый край и грубоватая мантия, это значит, пройдет легкая горечь — легкая, но пикантная. Ее надо наполовину стереть, лучше всего лаймом. Не лимоном — лаймом. А вот эта, — он безошибочно вытягивал из прохладной устричной кучи еще одну, маленькую, с едва заметным темно-серым пояском, — будет чуть сладкой, самую малость. Здесь нужен лимон, но обязательно недозрелый… — Жан-Люк опрокидывал в себя рюмку и вскрывал очередную океаническую жертву. — Чем труднее вскрывается моллюск, тем жестче замыкательная мышца створок, и тем она, стало быть, менее вкусна, особенно с мая по сентябрь, — изрекал художник, вытягивая изо льда шестой по счету объект…

Уроки прекращались обычно между шестым и седьмым двустворчатым моллюском, поскольку к этому моменту пять рюмок ямайского рома, пришедшиеся на межустричные промежутки, окончательно успевали всосаться в его, Жан-Люка, кровеносную систему, и кулинарно-исследовательский аспект беседы резко менял направленность.