Потом повернулся к Авотину и еще шире улыбнулся, обнажив ровные белые зубы.

Авотин медленно выбрался из-за стола, приблизился к нему и, протянув руку, провел дрожащими пальцами по его гладко выбритой щеке. Коломиец тихо засмеялся, положил ладони на широкие плечи Авотина. Мгновенье они смотрели в глаза друг другу, потом лица их медленно сблизились.

Они долго целовались, привалившись к двери. Авотин гладил курчавую голову Коломийца, потом стал расстегивать ему ширинку. Коломиец отстранил его руку:

— Не надо щас…

— Ну а чего, давай здесь! — зашептал ему в ухо Авотин.

— Да ты что.

— Никто не увидит. В окно же не видно ничего…

— Нет.

Авотин пожал плечами:

— Чего ты боишься?

Коломиец улыбнулся:

— Ничего.

— Ну а чего ж ты? Ну давай, Ген.

— Да не буду я, — капризно пробормотал Коломиец и, прислонившись к двери, посмотрел в потолок.

Авотин гладил его щеку:

— Ну, поехали ко мне тогда?

— К тебе? — вяло повторил Коломиец.

— Ко мне.

— Тащиться далеко.

— Так возьмем мотор, пятнадцать минут езды. Поехали.

Коломиец потянулся:

— Не хочу.

— Почему, Ген?

— Не хочу. Да и вообще, знаешь… — он подошел к окну. — Я тебе ведь главного не сказал.

— Чего? — настороженно спросил Авотин.

Коломиец вздохнул и после долгой паузы произнес:

— Я вчера у мамочки опять нюхал.

Авотин побледнел.

Коломиец обернулся к нему и повторил, странно усмехаясь:

— Нюхал.

Авотин молчал. Коломиец присел на подоконник и тоже молчал.

— Гена… — произнес Авотин сдавленным голосом, — ты же обещал, ты же…

Коломиец смотрел в окно.

— Гена! Гена! — Авотин опустился на колени, подполз к Коломийцу и, ткнувшись лицом в его колени, заплакал.