— А у Сёмки? Во память: старость, как фальшивая монет — на нее не купишь ничего, — философствует над своим склерозом старик. — Уж и не помню, скоко у меня внуков.

Сёмка — молодший его сын. Всех детей у Супрунова пять: два сына и три дочери. Я знаю только сыновей: Семена, и старшего — терапевта городской поликлиники — Парфена Аркадьевича. Семён — из «новых русских». Голова у мужика варит, два высших образования в свое время получил; крупный и весом и ростом, раскатист душой, хоть и не жадный, но себе на уме, добродушный, как слон. Поставь отца рядом с сыном и не скажешь, что один другого породил. Парфен тоже внешне не похож на родителя, прогонистее Семёна, сухощавее, помельче в кости. Оба в мать. И лицом и статью. На семейных фотографиях, что пожелтели под стеклом на стенах горницы, Таисия Мироновна везде на голову выше окружающих её людей. Удивительно спокойное, мало выразительное лицо — скорбно; скорбь таится и в крупных умных глазах.

— Девок растишь, деньги в воду мечешь, — отмахивается от моих вопросов старик. — Открытки шлют к праздникам. Сёмка и Парфен у меня хорошие.

— Чем же они хорошие? Ни один к себе жить не берет, — не верю я старику.

— А-а-а, все невестки. Не бабенки, а зуботычины. Пробовал я жить у Сёмки. Неделю побыл, и сам попросился назад, в деревню. В городской квартире и плюнуть некуда, курить не дают. А здесь я сам себе — кум королю, сват — министру.

Что верно, то верно: здесь ему всё ладно. Хотя и мне многое в его быте не по душе. Харкается он часто, когда курит у окна на кухне. Для этого у него плевательница на полу под ногами — круглая банка из-под тихоокеанской сельди. Когда я приехал, в этой банке опарыши кишмя кишели, вонь от них стояла на кухне — не продохнуть.