Дед — фронтом — войной закаленный воин. В его большие годы ему все равно, что «стеклорез», что пулемет — лишь бы с ног косила. Вот и керосинит, получив пенсию, беспробудно. Понос у него постоянно. До улицы не добегает, и на ведро присесть не может, — оправляется как недельный телёнок; беленая стенка кухонной перегородки рядом с дверным косяком, где стоит ведро для помоев, по уровень пояса желтая, в засохшей дрисни.
Отношение мое к старику Супруну, как к ребенку. Брезгливости нет: стар, что мал. Приеду, и стенку отмою щеткой, и котел в бане нагрею, старика от грязи отскребу, белье чистое заставлю надеть. И каждое утро брею старика станком, умываться теплой водой из таза принуждаю. Супрун ворчит, но подчиняется; даже засыпает от удовольствия, когда я осторожно и тщательно скребу безопасной бритвой жесткую серебристую щетину вокруг глубоких его морщин на лице и шее.
Три года назад, однако, Супрун крепче памятью был, деликатней с вопросами, да и на меня шибко не наезжал. Ныне же из детства почти не выходит.
— Ты опеть мою колбасу съел? — злится на меня. Ест он, когда не пьет, часто, но помалу. Забывает, что сам съедает. Кормит его Семён. Раз в три дня приезжает на «Жигулях», привозит из города продукты. Заботится он об отце хорошо: колбаса, сметана, молоко и сыр у деда не переводятся. У меня свои харчи, питаюсь скромно, но дедовых запасов не трогаю.