А Кравцов вошел в дом уже не как сосед, а строго и официально. Суриков на этот раз не душил Наталью, которая сидела на кровати, прижав к себе детишек, а бегал по дому, вопя:

– Куда спрятала, тебя спрашивают?

Вещи расшвыривал, в шкаф залез с головой. А Кравцов, войдя и стукнув его дверью, вовсе его туда засунул. Выпутавшись из вещей, Василий увидел перед собой милиционера.

– Это еще кто? – спросил он.

– Вообще-то я тут уже был, – напомнил Кравцов.

– Да? Ну, тогда...

Василий бросился на незваного милиционера, чтобы смести его с лица земли или хотя бы, если так можно выразиться, с лица дома, но тот ловко увернулся. И – щелк! – на Васе уже наручники, Вася уже стоит беспомощный, с руками за спиной, с выражением крайнего недоумения на лице, а Наталья, исстрадавшаяся, кричит:

– Правильно, товарищ милиционер! Хватит! Понял, Василий? Нет больше моего терпения! Пропади ты пропадом, истерзал меня совсем, гад! Дети вон плачут от тебя! Берите его, товарищ милиционер, сажайте!

– Пожалуй, придется, – согласился Кравцов.

Но посчитал после этого своим долгом осведомиться у Сурикова:

– Наручники ничего? Не жмут?

Ибо он знает, что наручники сконструированы довольно жестоко и даже, возможно, слегка бесчеловечно: края острые, а замыкающие зубцы слишком редки: на один лишний замкнул – и тут же возникает совершенно ненужная боль. Наручники не орудие пытки, а средство удержания. Кравцов знает, конечно, что некоторые его коллеги так не считают, но он ориентируется не на профессиональную этику, сильно пошатнувшуюся в последние годы, а на собственное чувство необходимой строгости.

Суриков этого не знал, поэтому вопрос милиционера его озадачил. Зато он тут же сообразил, что следует сказать ему в свою пользу:

– Ты не очень! Меня там люди ждут!

Сурикова ждали люди, то есть женщины и Шаров. Шаров вышел из администрации, увидел Хали-Гали.