Суриков угрюмо покосился на нее и попросил:

– Мам, отойди!

– Не отойду! Ни за что человека взяли!

– Он сам виноват, тетя Оля, – объяснил Шаров. – Наталью измордовал чуть не до смерти.

Тетя Оля, услышав это, вскрикнула и стала приговаривать, лупя сына ладонью по плечу (впрочем, не очень сильно):

– Ах ты орясина! Хулиган ты такой! Чего вздумал, дурак!

И обратилась к Шарову:

– Андрей Ильич, я уж его сама поучу! Я ему крапивой напомню по голой заднице, как маленькому!

– Это к нему вот, – хмуро кивнул Шаров на Кравцова.

– Вы уж отпустите его для первого раза, товарищ хороший! – ласково улыбаясь, забежала тетя Оля перед Кравцовым. – Он тихий уже, я же вижу! Сейчас возьму его домой, никуда не выпущу. И вы пойдемте тоже к нам, яишенки покушаем, курочку!

– Извините, в другой раз! – сухо сказал Кравцов, намекая интонацией, что разговор о курочке и яишенке сейчас неуместен.

И тут тетя Оля вдруг вцепилась в Сурикова и закричала:

– Не пущу! Бери и меня тогда! Вяжи, цепляй железо на меня! – Она выставила руки. – На!

Кравцов был в замешательстве. Ему приходилось сталкиваться с сопротивлением при задержании, иногда очень упорным и опасным, со стрельбой, с погоней. Но тут стрельбы и погони нет, мать в сына вцепилась – и что делать? Не отцепишь ведь силой!

– Очень вас прошу, – сказал он ей. – Не надо. Не имею я права его отпустить... Пожалуйста...

Сурикову и самому стало неловко, поэтому он пробубнил матери, отодвигаясь от нее.

– Ты в самом деле... Отцепись, не позорься. Не бойся, обойдется все. Иди домой. Иди, я сказал!

Тетя Оля с трудом разжала руки, но домой не пошла, присоединилась к процессии.

Идут дальше: Шаров впереди, за ним Суриков, за Суриковым Кравцов, за Кравцовым тетя Оля, за тетей Олей Цезарь, а за ним не один, а уже два пацаненка.

Тут появился Геворкян.