— Не надо плакать, пожалуйста, — сказала Габриель, — Ты себя изматываешь и меня расстраиваешь.

Габриели подобное ледяное спокойствие казалось неестественным, но именно такое обращение предпочитала ее невестка.

Стелла рыдала в носовой платок. Наконец она отложила его и обратила к Габриель ужасающее, мокрое, распухшее, покрытое синяками лицо. Стелла принялась качать головой, лежащей на подушке, туда-сюда, видимо, пытаясь выровнять дыхание. Габриель коснулась ее руки. Стелла не любила объятий и поцелуев. Габриель ее никогда не целовала.

— Мне остаться с тобой, поговорить?

— Я хотела у тебя кое-что спросить.

Поток иссяк, хотя Стелла еще смаргивала отдельные слезинки.

Габриель умела разгадывать ребусы и знала, что это значит: «Расскажи мне что-нибудь, все равно что».

— Сегодня солнечный день. Отсюда не видно, но солнце светит.

— Ты на машине приехала?

— Да.

— Где ты ее оставила?

— На больничной стоянке, там много места.

— У тебя новое платье.

— Я его купила в Боукоке, на распродаже. Ты знаешь, отсюда, из окна, видно Хай-стрит, и ботанический сад, и Институт…

— Я не смотрела.

— Как ты себя чувствуешь?

— Ужасно.

— Что случилось? Или тебе не хочется…

— Джордж был пьян. Он выскочил. Потом вытащил меня.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — сказала Габриель, надеясь, что эта затасканная фраза выведет Стеллу из себя и заставит сказать еще что-нибудь.

— Это я виновата, — сказала Стелла.