— Как мне еще формулировать, когда ты так себя ведешь?

— Неужели ты совсем бесчувственная?

— Сейчас да. Я отключила все чувства. Иначе бы заорала.

— Можешь орать, мне это нравится.

— Достаточно и один раз крикнуть.

— Ну признайся, что ненавидишь меня?

— Если я скажу, что ненавижу, это будет конец, в мире больше не будет никакого смысла, одна сплошная тьма…

— Если ты это скажешь, это станет правдой? Значит, это уже правда…

— Нет-нет…

— Давай, навлекай тьму! Она и так меня поглотила. Господи, ты же мне всю душу вымотала!

— Ну так не разговаривай. Попробуй помолчать немного, попридержи свою мерзость в себе. У других получается, может, и у тебя получится?

— Ты-то уж точно свою мерзость держишь в себе, но она все равно воняет, гниет и воняет. Ты кислая, мерзкая, вся прогнившая.

— Заткнись, чтоб тебя!

— Что ты сказала?

— Неважно.

— Что ты сказала?!

— Ты сумасшедший. Ты сходишь с ума от страха, потому что этот человек должен приехать.

— Что?!

— Ты сходишь с ума от страха, потому что Розанов должен приехать.

— Ты… стерва… ты…

Джордж двинул рукой вбок, попав ей по скуле тыльной стороной ладони.

— Джордж… стой… останови… стой…

— Черт, черт, черт!..

Джордж завертел руль, яростно выворачивая машину в сторону канала. Он дергал руль, словно это было ядовитое растение, которое он поклялся выдрать с корнями. Машина вильнула, кренясь и скользя по неровным камням, и свет ближайшего фонаря проехался по лобовому стеклу, оставив звездную тропу, а дождь принялся хлестать машину по-другому, скача вокруг, словно машина сама отряхивалась, как собака. Джордж понял, что еще секунда и он задохнется; вся кровь словно ринулась в голову, вот-вот взорвется, распустится пылающим, сочащимся алым мокрым цветком. Он подумал: «У меня сердечный приступ или что-то вроде, если я не выберусь на воздух, то умру».