– Тот, кто сегодня может предать собаку, завтра… – Соломатин не закончил фразы, потому что в ванной возникла Тамара.

– Лева предупреждает, что он больше не может, что сейчас он свалится вместе с люстрой!

– До чего ж эта молодежь хлипкая! – возмутился Ефрем Николаевич, а Клавдия Петровна выставила дочь за дверь. – Найди ему все, что ему нужно!

– Где?

– Понятия не имею! Ищи. – И когда Тамара вышла, накинулась на мужа: – Ты все знаешь, как надо. Ты образцовый, непогрешимый, ты даже рояль перевез, вместо того чтобы продать его и купить порядочную мебель.

– Но как же я и без рояля? – ахнул Соломатин.

– Что ты, Святослав Рихтер? Ты учитель пения. – В голосе Клавдии Петровны звучало пренебрежение. – И еще бессребреник. Частные уроки не даешь. Тебе деньги не нужны, ты их презираешь, как все, кто не умеет зарабатывать!

– Как тебе не стыдно, Клава!

– Это мне-то стыдно? Я тяну на себе весь дом, а ты распеваешь с детишками на общественных началах. К фестивалю я себе платье сшила, хотела с тобой поехать. А он, конечно, сорвался, твой фестиваль. Какие у меня в жизни радости, скажи?

– Это ты устала от переезда, – мягко утешал Соломатин. – Ты-то великолепно знаешь, что у нас с тобой жизнь сложилась удачно.

– Иногда так удачно, что просто жить не хочется! – Клавдия Петровна всплакнула и порывисто обняла мужа. Ефрем Николаевич потрепал ее по голове.

В дверь опять заглянула Тамара:

– Лева уже падает.

Соломатин выбежал в столовую.

– Ефрем Николаевич, – повторил несчастный Лева, – я уже падаю. – Лева привык лазать по пещерам, но не привык висеть под потолком.

В этот момент возник Валерий. Он был величав и строг. В руках держал желтый портфель, почему-то расстегнутый. Словно не замечая ничего вокруг, Валерий обратился к Соломатину:

– Ефрем Николаевич, в прошлый раз вы меня справедливо наказали за недостойное поведение!