Через шесть лет после Чернобыля он был жив и активен, хотя формула его крови казалась медикам документом внеземного происхождения.

Выступление Черноусенко и сама его личность вызвали сенсацию. В перерыве его обступили журналисты. Он развивал тезисы доклада. Все оставшиеся ему дни он посвятит борьбе с атомной энергией. Последствия того, что мы уже натворили, ужаснут человечество, однако можно еще спастись, если остановиться немедленно. Необходимо объявить полный запрет на какое бы то ни было использование атомной энергии! Выбросить все расчеты, расколотить реакторы! Увы, это утопия. Международная атомная мафия никогда не допустит такого поворота. МАГАТЭ – это свора циничных дельцов. Человечество – в западне!

Глаза Черноусенко пылали загадочным сиянием, он резко откидывал косую соломенную челку, руки выскакивали из рукавов, топорщились плечи тяжелого пиджака. Журналисты тоже впадали в экстаз: в стране шла бурная дискуссия о своей собственной АЭС. Черноусенко с его жертвенной дозой радиации стал, что называется, cause celebre.

На следующее утро участники конференции на трех автобусах отправились в высокогорный край для осмотра живописного и пока еще экологически чистого озера. Мы с Владимиром, двое русских среди многонациональной публики, сидели рядом. Через проход расположился американец Джеф Уилкерсон, директор Мексиканского института тропической природы. Время от времени я помогал двум профессорам объясняться друг с другом. Бледное лицо Черноусенко выражало какое-то как бы не совсем уместное лукавство. Эйфория, похоже, еще не улетучилась. Интервью с одной журналисткой затянулось, кажется, почти до утра.

Потом он замолчал. Я не сразу обратил на это внимание, а когда взглянул, испугался. Откинув назад голову и закрыв глаза, он быстро синел. «Слушай, мне чертовски плохо, – проговорил он. – Я забыл свои лекарства в Лондоне. Похоже, отдаю концы». Рука его заплясала на подлокотнике. Автобус, словно самолет, входил в облако. Справа, сквозь клочья, зияли глубины оставшейся внизу долины, отсвечивали водные пятна причудливых конфигураций, коробились редкие наросты деревень. Пульс у Черноусенко то скакал стреноженным конем, то пропадал среди жил. Глаза то закатывались, то сосредоточивались на какой-то точке как бы в неимоверном усилии «не потерять лица» в ходе заоблачной агонии.