Началась тревога. Автобус остановился среди туч. Примчались два мотоцикла сопровождения. Мы с Уилкерсоном вытащили обвисающего Владимира на дорогу. За нами спрыгнули две юные девушки Тао и Эви Каризмас, дочери писателя, борца за окружающую среду. Полицейские остановили фермерский пикап. Владимира положили в кузов. Мы с Джефом и девушки расположились по краям, ухватившись за железные борта. Два мотоцикла и пикап начали головокружительный спуск с шоссе в близлежащую деревню, где была больница. Черноусенко лежал лицом к облачным проемам. Рубашка на груди расстегнута. Грозно выпирают ребра. Подвывает сирена. Болтается из стороны в сторону православный крестик. Вскоре мы прибыли.

В райцентре, очевидно, уже знали, что везут сеньора, которого еще вчера все видели по телевидению. По ухабистой мостовой мы продвигались через толпу сельчан, похожих на наших горных армян, таких же маленьких и широких. В патио больницы уже ждали доктор, фельдшер и две медсестры, тоже маленькие и широкие. Из окон выглядывали больные, их лица выражали едва ли не гомерический интерес: сеньор Серноухио, звезда экрана, почтил бессознательно их забытую Богом больничку!

Тао и Эви выпрыгнули первыми, две нежные столичные стиляжки в псевдонародных дизайнерских пончо, каких здесь никогда и не видывали. Откидывая пряди и простирая руки, быстро заговорили на языке, который, хоть и был «мексиканским», возможно, был не совсем понятен окружающим.

Через темные коридоры с облупившейся штукатуркой Черноусенко внесли в помещение с кафельными стенами и с оцинкованным столом посредине: очевидно, приемный покой. На стол его положили и сняли одежду всю. Длинное тело было мало похоже на ацтекскую породу. Простыней его накрыли. Сельские медики казались растерянными, будто не знали, что делать с таким негабаритным пациентом. «Сердечные стимуляторы, очевидно, надо ввести», – сказал я, что-то вспомнив. Джеф перевел эту фразу на испанский. Медики, словно разбуженные, бросились делать все, что надо: измерять давление, вводить лекарства, ставить капельницу.