В отличие от Юбера я не был столь оптимистичен, думая о том, что будет, если набрать номер Жослин. Быть арестованным – полбеды, но быть схваченным полицией за яйца... Кому охота сносить насмешки от полицейских? Перед моим взором роились видения: суд, покатывающийся от хохота при сообщении, что я звонил мадам X, надеясь с ней перепихнуться, а полиция ждала меня у нее на квартире. Но тут я представил, как выглядят зоны, к которым был бы не прочь припасть губами, – и рука моя сама потянулась к телефонной трубке.

Никто не отвечает. Может, Жослин еще на работе или все еще дает показания в полиции...

А не по фигу ли?

Хорошо, я записываю все, как есть.

Когда вы вышли из-под контроля, вы вышли из-под контроля. Трубку наконец подняли. Когда я последний раз так волновался, набирая чужой номер? Десять лет назад? Двадцать?

– Алло.

Одно слово. Проба голоса. Но тут тебе и отрава, и доверие, и неспешность; один-единственный выдох, вбирающий в себя всю сущность говорящего.

– Надеюсь, вы меня помните, – пробормотал я: голос на другом конце провода был весьма эмоционален – и это был голос, ответивший на множество звонков, уставший голос. Я просто почувствовал необходимость внести ясность, представившись, чтобы не было никаких сомнений, поэтому добавил: – Я ограбил сегодня ваш банк.

Ответ был все так же неспешен:

– Ах да. Помню. Сегодня у нас был только один налет.

– Я бы хотел извиниться за беспокойство.

– Я так и думала, что вы позвоните. Похоже, у вас выдался свободный вечер?

Мы договорились встретиться в лучшем (и самом дорогом, насколько я знал) ресторане.

– Вы уверены? – уточнила собеседница. – Там очень дорого, право слово, чтобы так роскошествовать, вы сегодня не заработали.

Я еще успевал купить кое-какую одежку на вечер. Последнее время я как-то не очень заботился о своем облике. Одно из немногих преимуществ сверкающей, как церковный купол, лысины состоит в том, что ее владельцу (x) не надо мыть голову, (y) причесываться, (z) беспокоиться, соответствует ли ваша прическа последней моде.