Мне не очень-то везло раньше в Монпелье – даже несколько десятков лет назад, когда я выглядел не так уж плохо (при выгодном освещении, конечно). Причина, по которой неудача в Монпелье мне столь запомнилась: то был не просто провал, а – истинное падение, головой вниз, со свистом. Иные воспоминания оставляют во рту привкус горечи. Но горечь может быть и горечью вина. А эта – горечь мочи.

Вечеринка уже вошла в заключительную стадию. Я: двадцати двух лет от роду, естественно, единственный оставшийся без пары и, конечно же, единственный представитель мужского пола, еще стоящий на ногах – и никем не прибранный к рукам.

Стратегема соблазнения, которой я пользуюсь до сих пор: пить, – пить, повышая градус, но пить так, чтобы все же стоять на ногах. Ибо женщины, даже всерьез задумываясь, а не понизить ли им свои моральные стандарты, могут упустить из поля зрения тех претендентов на соучастие в сем захватывающем процессе, которые валяются под ногами, пьяные в дым.

Я уже и не помню, что за околесицу нес я в тот вечер, но, право слово, вряд ли это было что-нибудь более глубокомысленное, чем: «Простите, вы не передадите мне эту рюмку водки, если никто на нее не претендует?» И мне бы насторожиться, обнаружив, что вокруг меня кругами ходит некая юная леди: ведь чтобы увидеть в этих банальных репликах остроту ума, надо было обладать могучим воображением. При этом девица была чертовски привлекательна. По Платону, подобное притягивается подобным. Так вот, я не считал – и не считаю – себя красавцем, скорее даже наоборот. Но толстым философам раз в жизни выпадает показаться неотразимым какой-нибудь красавице (если, конечно, этот философ достаточно долго продержался на ногах на достаточно многих вечеринках).

В комнате было нечем дышать: атмосфера молодежной вольницы подогревалась не только возлияниями, но и воскурениями. Многие из участников пиршества к этому времени уже предпочли перейти в горизонтальное положение и предаться созерцанию внутренних пространств своего дремлющего духа.