Лето кончилось, а жизнь Фокера была по-прежнему скучной. Желтели листья шелковицы, небо поблекло, ночи стали холодные, а кваканье лягушек у реки еще печальнее. Ночью Фокер дрожал от холода, днем лежал под деревьями, где выкопал себе ямку, или у ворот дома и при каждом удобном случае норовил убежать на улицу. Он уже хотя и неуверенно, но лаял, когда незнакомый человек входил к ним во двор, и голос у него был для его возраста необыкновенно басовитый.

Куцар несколько раз водил его в мастерскую. Там пахло стружками, столярным клеем и политурой. Фокер с удовольствием валялся в сосновых стружках, это помогало ему избавиться от блох. Столяр больше не хватал его за морду, не свистел и не лаял. Иногда он что-то говорил ему, улыбаясь и покачивая головой, словно сулил дать лакомый кусок. Фокер вилял хвостом, даже облизывался в надежде получить обещанное, но столяр уходил, видимо, забыв о своем намерении.

Однажды Куцар привел небольшую черную сучку той же породы, что и Фокер, которую тот встретил дружелюбно. У сучки были грустные гноящиеся глаза и маленькая головка. Над носом у нее был след ожога, одно ухо разорвано, а другое прострелено.

Они обнюхали друг друга, и сучка лизнула Фокера в морду, радостно помахивая хвостом. Это была его мать, знаменитая Султанка. Но Фокер ее не признал. Просто она ему понравилась, и ему захотелось с ней поиграть. Оба побегали по двору — вернее, бегал Фокер, а Султанка притворялась, что ей приятно играть, но когда ей это надоело, прихватила его за шкурку. Фокер вырвался, удивленный и обиженный, поджав хвост и наклонив голову; он смотрел издали на Султанку, но скоро она сама подошла к нему. Он покорно лег у нее в ногах, и она принялась искать у него блох.