В процессе ухода за ней ей отводится скорее вспомогательная роль. Врач говорит о ней в третьем лице, объясняя мне, как ей пить таблетки, а она во множественном числе переспрашивает, как «нам» их пить, не мысля себя отдельно, а только в паре со мною.

Еще недавно она ходила в какой-то дальний магазин за дешевыми продуктами, теперь ей уже туда не добраться и, гуляя, она бесцельно слоняется по дворовому скверику.

Когда она спрашивает, как у меня дела, я сначала отвечаю, что все хорошо, потом, сделав над собой усилие, в общих чертах рассказываю, что именно собираюсь делать, при этом внутренне подбираюсь, потому что она обязательно спросит «зачем?» и добавит, что она бы так никогда не поступила, и станет сулить самые ужасные последствия и сокрушаться, что тогда со мною будет.

Когда она заболевает, то молча лежит, не спрашивая ни о чем и не говоря уже о лекарствах, и я тогда изо всех сил пытаюсь вернуть ее на исходные позиции. В такие дни мы с ней объединяемся в общей борьбе, вызванный врач тоже серьезно расспрашивает именно ее, и, радуясь всеобщему вниманию, желая его немного продлить, она неохотно признается, что ей стало легче.

Так мы с ней и дрейфуем, я загребаю, она крепко держится за меня, иногда я пытаюсь освободиться и ослабить хватку. Но если она разжимает пальцы и начинает опускаться на дно, я хватаю ее за шиворот, и мы снова тянем друг друга в разные стороны.

На дешевых базарах

На дешевых базарах я чувствую себя как дома: я бываю на Ладожской на маленьком расхристанном рыночке, ютящемся на задворках после постройки у метро несуразного железобетонного короба, и все же не сдающем позиций. Я заезжаю туда по дороге