— А ты не думал покончить с собой?

— Нет. Никогда.

— Я тоже.

Она утверждает это с убежденностью человека, который думал об этом неоднократно.

— Даже киты кончают с собой, когда у них что-то идет не так, — продолжает она, — но я — полная противоположность киту, трудности меня лишь подстегивают. Я никогда не признаю поражения. Я не боюсь боли, даже если она грозит осложнениями. Я — виталистка

— Вы донесли на тех, кто вас изнасиловал?

— Зачем вы мне о них напоминаете?

Хуан смотрит на нее в растерянности:

— Мы, кажется, оказались в тупике.

— Я думаю сесть на ближайший поезд. Через двенадцать часов я буду в Париже, а через шесть месяцев буду говорить по-французски. Я научусь приветствовать утро веселым хрустом белого хлеба, подружусь с Катрин Денёв, стану ее правой рукой, а в самый неожиданный момент отниму у нее роль, как Ева Харрингтон

— Значит, виталистка. Скорее уж телеведущая или писательница в кризисе. Ты меня не знаешь, но я — известный писатель.

— Ну, тогда Виктория жила с тобой 'по расчету.

— Попробуй еще раз намекнуть на нечто подобное, и я тебе рожу раздеру, — угрожает Хуан.

— И что ты там пишешь? — спрашивает она, вроде как подлизываясь.

— Я закончил свой первый роман, но уже необычайно зрелый.

— Он интересный?

— Очень грязный, как и все удавшиеся первые романы. Когда человек наконец-то получает возможность издать свой первый роман, ему все уже так надоедает, что книга получается паскудная. Поэтому она и нравится. Второй роман обычно получается помягче, единственная его задача — это получить возможность написать третий. С этого момента ты уже романист. Я пишу только по воскресеньям. Не важно, во сколько я просыпаюсь и с кем, — каждое воскресенье я просыпаюсь со слезами на глазах. И тогда я плачу и пишу. Потом ощущаю лишь приятную меланхолию. А зачем я вам все это рассказываю — сам не знаю.