По ту сторону дороги, там, где кончалась каменная набережная и начинался песчаный берег, чайки часто садились на песок и на большие гладкие камни передохнуть. Маленькие портовые хищники, охотясь за чайками, проводили целые дни среди прибрежных камней. Они умело маскировались и поджидали неосторожных птиц. Геленджик по примеру кошек тоже захотел поохотиться. Но всякий раз, когда он пытался подкрадываться, птицы замечали его еще издали.

Голод заставил собаку стать на путь прямого преступления. Хорошие манеры быстро забывались. Как только какой-нибудь кошке удавалось сцапать чайку, на ее пути, подобно грабителю на большой дороге, вырастал черный тощий пес. И птица, добытая кошкой с таким трудом, становилась его легкой добычей. Он съедал ее тут же, на глазах у кошки, торопясь и проглатывая мясо прямо вместе с перьями.

А потом долго ковылял по берегу, то и дело останавливаясь, пытаясь смахнуть лапой прилипшие щекочущие перышки.

Оставшись один на один с голодом, пес быстро стал забывать все, чему его научили люди. На сейнере он жил по человеческим законам, исповедовал человеческую философию о дружбе. Но оставшись один, среди таких же одиноких кошек и собак, с которыми Геленджик успел хорошо познакомиться на городских пустырях и помойках, он стал исповедовать ту философию, которую ему подсказал его звериный инстинкт.

Собаки, хозяева городских помоек, прогнали чужака обратно в порт. Геленджик не мог с ними драться, потому что чувствовал себя неуверенно на трех лапах. Четвертая лапа уже почти зажила, но пес боялся на нее наступать. А может, больная лапа – это была только отговорка, и он просто трусил? Поджав хвост, Геленджик с позором отступил и грустно заковылял по пыльной дороге в порт. В этот день, пересилив отвращение, он съел первую сырую рыбешку. Она показалась не такой уж противной, как раньше. Геленджик стал есть каждый день рыбу. Теперь он был почти всегда сыт и, казалось, мог наслаждаться свободной жизнью.

Но Геленджик тосковал.